Борис Акунин - Любовь к истории (сетевая версия) ч.7

Скачивание начинается... Если скачивание не началось автоматически, пожалуйста нажмите на эту ссылку.
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
Описание книги "Любовь к истории (сетевая версия) ч.7"
Описание и краткое содержание "Любовь к истории (сетевая версия) ч.7" читать бесплатно онлайн.
«Любовь к истории» — это сборник исторических миниатюр, написанных Борисом Акуниным (Григорием Чхартишвили) для его авторского блога.
Бабушки часто рассказывали о героическом или смешном в блокаду, а об ужасах старались не говорить.
Кстати на территории этого Парка Победы был небольшой родильный дом N9. Я там как раз и родилась.
Редкий случай
11 марта, 9:50
Меня просят об интервью каждый божий день (не преувеличиваю — иногда не один раз). В девятнадцати случаях из двадцати я отказываю. Во-первых, жалко времени. Во-вторых, у меня нет такого количества свежей информации и свежих мыслей. В-третьих, спрашивают обычно всё то же самое. Скучно.
Интервьюер, на вопросы которого интересно отвечать — редкость. Я знаю таких на всю страну только троих. Ну может быть, четверых.
Один из них — Денис Корсаков из «Комсомольской правды». Полгода назад я уже публиковал здесь, в блоге, его интервью со мной о проекте «Авторы».
Вот опять.
— В «Аристономии» есть очень симпатичный эпизод, где герою-интеллигенту кажется, что он неловким вопросом оскорбил своего собеседника «из простых» — и он мысленно пускается в рассуждения, как же трудно интеллигентам общаться с «простыми». Это вообще очень часто возникающая у вас тема. Почему? Вы можете вспомнить какой-то особенно запомнившийся случай своего собственного взаимодействия с «простыми»?
Да я вырос на этом фоне. В детстве наблюдал, как мать мучительно договаривается с жэковским сантехником или стесняется торговаться с тетками на рынке. Интеллигентская склонность к рефлексии, когда она зашкаливает, становится ужасно комичной. «Как бы не заговорить с малообразованным человеком так, чтобы он, упаси боже, не подумал, будто я к нему отношусь свысока из-за того, что он не читал раннего Пастернака?» Я думаю, это рудименты интеллигентских комплексов 19 столетия. Но тогда для этого чувства вины имелись объективные причины: порядочному человеку было стыдно, что он живет сыто и чисто, когда «народ страдает». А советской-то училке, какой была моя мать, с чего было смущаться алкаша, который заколачивал вдвое или втрое больше? Мистическая вещь.
— Один критик написал, что «Аристономия» — своего рода продолжение игры в «Жанры»: на этот раз вы сочинили «Роман идей». Вы можете с ним согласиться?
Если он этот роман так воспринимает, то так оно и есть. Для него. Для меня — нет.
— Я спрашиваю об этом еще и потому, что «Аристономия» оставляет ощущение некоторой незаконченности: там в финале прямо просятся слова «Продолжение следует», как в «Жанрах». Вы оставляете героя в начале его пути (очень насыщенного, впрочем, печальными событиями) — и ничего не рассказываете про дальнейшую судьбу. А там же можно еще три тома написать, да и трактат про аристономию не кажется завершенным. Есть шанс, что мы прочтем о его жизни в 30-е, например, годы?
У меня в голове сложилась целая сага про последний век российской истории, пропущенной через фотоальбом одной московской семьи. И роман про Антона Клобукова — только первая часть. Но я не пишу этого на обложке, потому что не знаю, получится ли продолжить. Пока ощущается некоторая опустошенность. Надо подождать. Может быть, только шестью фотографиями из семейного альбома всё и ограничится.
— Если честно, мне кажется, что метания Антона в «Аристономии» временами превращают роман в сатиру на российскую интеллигенцию — примерно такую же, как сорокинская «Тридцатая любовь Марины». Ищет человек правду — а в результате носится между противоборствующими силами, и в итоге часто выглядит несчастным и комичным. Нет?
Интеллигентам свойственно искать не правду, а самого себя. И смешными эти метания мне не кажутся. Потому что ничего более значительного, чем поиск себя и своего пути, на свете, по-моему, не бывает. Рохлей мой герой мне тоже не кажется. Он в романе совершает некоторые поступки, на которые у меня, может быть, недостало бы мужества. А впрочем, это тоже был один из вопросов, которые я перед собой ставил, когда писал книгу.
— Вы сам — аристоном? Ну то есть вы описываете некий идеал человека — но насколько вы сами к нему близки?
Не очень. Но хотел бы стать. Работаю над этим.
— Вы считаете «Аристономию» своим первым «серьезным романом». Что для вас эталон «серьезного романа» — «Доктор Живаго», «Тихий Дон», «Война и мир», «В поисках утраченного времени», «Великий Гэтсби»? И кстати, почему, например, тогда выходит, что роман «Времена года» (который тоже про жизнь и трагическую судьбу) был «несерьезной» книгой?
«Серьезный роман» для меня — это роман, написанный не для развлечения и не ради гонорара. Это роман, который пишется не для публики, а для того, чтобы самому себе ответить на какие-то важные вопросы. То есть я имею в виду серьезность авторского намерения, а не читательского восприятия. Кто-то, может, уверен, что написал очень серьезный роман, а читатели прочитали и животики надорвали. А кто-то захотел вырваться на финансовую свободу из преподавательской лямки и написал «Лолиту». Мне кажется, что из перечисленного ряда четыре романа замышлялись как серьезные. А вот насчет Скотта Фицджеральда не уверен. Этот писатель был слишком заворожен деньгами и славой, он всё время хотел написать бестселлер.
Мои (то есть, Анны Борисовой) «Vremena goda» — книга серьезная, но несерьезная, потому что беллетристика. Там все-таки главное фабула и тайна.
— Вы называете себя не религиозным человеком — но при этом совершенно очевидно, что мысли о загробной жизни для вас безумно важны. В «Аристономии», как у шекспировского Просперо, каждая третья мысль — о могиле. Но вообще-то загробная жизнь и религиозность в сознании большинства людей неразрывно связаны. Если «каждому воздастся по вере его», как утверждали Воланд и Анна Борисова, то все-таки должна быть некая высшая сила, которая установила именно этот закон?
По-моему, это не особенно важно — есть Высшая Сила или ее нет. Если есть — отлично, я очень рад. Пусть каждому воздастся по делам его, пусть будет загробный мир, и прочее, и прочее. Ура-ура.
Но я думаю, что жить нужно так, как будто нет никакого Высшего Разума, и никто тебе не поможет, никто тебя не спасет. Если Бога нет, то не всё позволено. Позволено то, что ты считаешь для себя позволительным. За всё отвечаешь только ты. И самый худший вид непрощения, это когда сам себя за что-то не прощаешь. Хочешь прожить свиньей — твой выбор. Просто знай, что закончишь свою жизнь в свинарнике, и другие свиньи займут твое место у корыта.
— У совсем юного Антона есть привычка везде выискивать знаки, тайные сигналы судьбы. Вам это было когда-нибудь свойственно? Невероятные совпадения — они же правда бывают. Что это вообще такое — просто случайность, которой юношеское воспаленное воображение придает слишком большое значение, или нечто большее? Вы же сами наверняка с этим сталкивались?
Конечно. Постоянно сталкиваюсь. В писательской профессии без этого никуда. Спросите любого автора. Мы любим при случае рассказать друг другу, как нам встречались в реальной жизни персонажи и имена из наших книжек. Например, на днях сел я писать последнюю главу фандоринского романа. Смотрю — он по сценарию заканчивается 9 июля 1914 года. И на календаре у меня 9 июля. Получился двойной финиш. Или вот еще: в романе «Vremena Goda» в концовке из камина вылетает летучая мышь. И у меня в доме в тот самый день, когда я дописал роман, из камина вдруг вылетела летучая мышь, хотя я их никогда раньше в тех местах не видывал. Можно было бы вообразить, что я галлюцинирую, но это произошло при свидетелях. Мышь поймали, осторожно взяли за крылышки и выпустили на волю.
— Каждый писатель определенное время размышляет, прежде чем выбрать имя для героя. Вот у Набокова Гумберт Гумберт мучительно перебирает варианты для своего псевдонима — «Месмер Месмер», «Отто Отто» и так далее. И сам Набоков явно тоже долго возился с Лолитой, пока не нашел имя, в котором и Лилит, и скорбь (ее полное имя — Долорес), и леденцы, и латинская легкость. Как выбираете имена вы? Почему один герой — Антон, другой — Эраст, третий — Николас, четвертая — Жанна и так далее? Ну хорошо, почему именно этот — Антон? (Возможно, странный вопрос, но мне почему-то правда интересно).
Вопрос совершенно не странный. Дать всякому персонажу, даже третьестепенному, правильное имя — дело очень важное и совсем непростое. Давно проверено: до тех пор, пока ты не отгадаешь, как героя зовут, он живым не станет. Я подолгу хожу, как юродивый, и бормочу: «Иван… Игорь… Афанасий… Нет, какой к черту Афанасий… Но «а» — это точно. Алексей? Александр? Нет, нет. Адриан? Андрей. Андрей? Кажется, Андрей». Но на Андрея персонаж откликаться не хочет. А на Антона — сразу. Почему? Понятия не имею. С фамилиями еще трудней, чем с именами. «Антонклобуков» — это мантра.
Подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях.
Будьте в курсе последних книжных новинок, комментируйте, обсуждайте. Мы ждём Вас!
Похожие книги на "Любовь к истории (сетевая версия) ч.7"
Книги похожие на "Любовь к истории (сетевая версия) ч.7" читать онлайн или скачать бесплатно полные версии.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Отзывы о "Борис Акунин - Любовь к истории (сетевая версия) ч.7"
Отзывы читателей о книге "Любовь к истории (сетевая версия) ч.7", комментарии и мнения людей о произведении.