Леонид Пасенюк - Съешьте сердце кита

Скачивание начинается... Если скачивание не началось автоматически, пожалуйста нажмите на эту ссылку.
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
Описание книги "Съешьте сердце кита"
Описание и краткое содержание "Съешьте сердце кита" читать бесплатно онлайн.
Леонид Михайлович Пасенюк родился в 1926 году селе Великая Цвиля Городницкого района Житомирской области.
В 1941 году окончил школу-семилетку, и больше ему учиться не пришлось: началась война.
Подростком ушел добровольно на фронт. Принимал участие в битве на Волге. Был стрелком, ручным пулеметчиком, минером, сапером, военным строителем, работал в штабах и политотделах войсковых соединений.
В последующие годы работал токарем на Волгоградском тракторном заводе, ходил матросом-рыбаком на Черном и Азовском морях, копал землю на строительстве нефтеочистительных каналов в Баку, в качестве разнорабочего и бетонщика строил Краснодарскую ТЭЦ. Первый рассказ Л. Пасенюка был напечатан в 1951 году. Первая книга — «В нашем море» — вышла в 1954 году в Краснодаре. Став писателем-профессионалом, он много путешествует. Ходил с геологами — искателями алмазов по тайге Северной Якутии, много раз бывал на Камчатке, ездил на Командорские острова, совершил на маленькой шхуне «Геолог» трудное и увлекательное путешествие по Курильским островам. В результате поездок по стране им написаны книги «В нашем море», «Цветные паруса», «Анна Пересвет», «Хозяйка Медвежьей речки», «Отряд ищет алмазы», «Нитка жемчуга», «Семь спичек», «Перламутровая раковина», «Лёд и пламень», «Иду по Огненному кольцу». В журнале «Москва» в 1963 году опубликован роман Л. Пасенюка «Спеши опалить крылья» — о вулканологах Камчатки.
Воздух был чуть моросисто влажен. Пахло морской капустой.
На корявом, с гнутыми досками мостке через речку («Уберите эту речку») стояли в кружок девушки — так, что и не обойти их («Уберите этих девок»). Они довольно слаженно, сильными голосами пели о том, что «…денег нет, денег нет в карманах узеньких брюк, а жить так хочется без всяких забот и мук…».
На столе ритмично покачивалась тусклая лампочка.
Одна из певиц неожиданно хлопнула меня по плечу.
— О дядя, свитер у тебя хороший!
Я опешил, пробормотал в ответ что-то наудачу. Сразу почему-то вспомнилась Жанна Вертипорох — и я допустил здравое предположение, что эта, которой понравился свитер, тоже в свое время мечтала стать шофером такси.
Соня глухо, но с силой проговорила:
— Ненавижу!
— Кого?
— Вот этих… которым жить так хочется без всяких забот и мук.
Я растерялся.
— Ненависть — это в конечном счете не лучшее из чувств, — сказал я, помешкав, не сразу подбирая нужные слова. — Следовало бы поискать общий с ними язык. Ну, даже как-то побороться с тем дурным, что в них есть. Даже в дружинники ради этого пойти…
Соня вздохнула.
— Можно и в дружинники. Но это всего лишь полдела. Да и потом, чтобы бороться с безобразиями, с разной такой грязью, вовсе не обязательно быть на это уполномоченным, носить в карманчике удостоверение. Вопрос — как бороться? Это ведь нужно умеючи делать. Ну хорошо, а вы… вы знаете, как можно изменить, перевоспитать… таких вот?
Вздохнул и я.
— Э, я был бы Лев Толстой тогда. Я только убежден, что нельзя создавать искусственных барьеров между такими, предположим, как Жанна Вертипорох, как эти певички на мосту, с одной стороны, и между вами, Музой, Викой, Дианой — с другой… Вы должны быть вместе и заодно.
— А мы и так вместе… в общем. Но разговор у нас о частных случаях.
Я остановился.
— Кстати, мне вспомнился один такой частный случай. Вы дали денег Жанне Вертипорох, когда она уезжала. Это как будто не в ваших правилах…
Остановилась и Соня, но так, будто налетела на невидимую в темноте преграду. Я даже испугался, что она ушиблась.
— Нет, нет, — сказала Соня, — это просто от неожиданности… это вы уличили меня в предосудительном поступке. — Она немного успокоилась.— Да, я на самом деле дала ей денег. Но по-иному я с ней никак не сумела бы разговаривать. Я сказала ей: «Ты накрашенная дура». Я так и сказала ей: «ты дура», а что ей можно еще сказать?.. Ты дура, говорю, весь твой прелестный цвет лица при таком образе жизни — с натяжкой до двадцати двух лет, а тебе уже девятнадцать. А потом уже тебе мальчики не станут таскать масло, чтобы ты жарила свои несчастные блинчики. А она говорит: ладно. Все мы, мол, теряем цвет лица так или иначе. Я говорю: да, с той только разницей, что я рассчитываю на хороший цвет лица в худшем случае хотя бы до тридцати пяти лет, а ты на этот срок рассчитывать не можешь. Да и вообще — на что ты можешь рассчитывать?.. Вот я даю тебе деньги, но это чистая случайность, на меня что-то нашло, я презираю таких, как ты, но я даю тебе деньги, которые мне самой вот как нужны, — даю, потому что у тебя действительно безвыходное положение, и уезжай ради бога отсюда, и не связывайся больше ради бога с такими подонками, как этот твой артист-ветеринар. Неужели ты такое, говорю, ничтожество, что даже на муку и масло для себя не заработаешь?.. Вот так мы поговорили славно. Я думала, правда, что после этого разговора она денег у меня не возьмет, но она взяла. Ей еще в завкоме от излишней сентиментальности какую-то сумму отчислили — и подалась она на материк.
Соня говорила напористо, с искренней досадой на Жанну. Я слушал ее и думал, что все-таки у нее задатки воспитательницы, она ведь выложила Жанне все, что и положено было выложить в подобных обстоятельствах, другие слова, более тонкие интонации тут заведомо были бы ни к чему.
Это Жанна, а есть и другие, которые вовсе не так воспитывались, без персональных мотороллеров, то ли сплошь безотцовщина, то ли без матерей. Вот даже Муза. И у Сони с родителями что-то неладно… Нужно все-таки постараться понять этих девчонок. Но и девчонкам… Уважения к самим себе — вот чего им остается иногда пожелать, больше уважения к самим себе.
Я мог бы добавить, что этого самоуважения зачастую недостает и парням, но разговор-то сейчас шёл не о парнях, нам проще, мы неуязвимей…
В мире много противоречий. Но тем интереснее жить в нем — бороться, работать, горюя от поражений и шумно празднуя победы. Здесь, на острове, маленькое звено этого бесконечного мира, полного противоречий. Маленькая его ячейка, вокруг которой плещется безграничная вода — лужица, если разобраться. Океан, если говорить всерьез. Для человека — океан.
В сущности, многое зависит еще и от проекции, милые девушки: крохотный Шикотан может стать огромным, как вселенная. В зависимости от того, светит ли солнце, брызжет ли дождь, цвет юпитеров, образующих эту проекцию, меняется; тем лучше, что он переменчив, что он непостоянен. Можно отвлечься после нещедрого солнца. Можно обсохнуть после унылого дождя. Распрямив плечи, можно отряхнуть с них докучливые хлопья тумана.
Точнее говоря, все зависит от взгляда на вещи. Глаза должны, быть как юпитеры, цвет которых по ходу действия можно переключить. Черт побери, они для того и дарованы человеку, чтобы использовать их с наибольшей разрешающей способностью, на полную светосилу!
ПОГОВОРИМ, КАК КОММУНИСТ С КОММУНИСТОМ…
Собственно, с острова пришло время уезжать: Соне, Музе, Динке, еще многим и многим — учиться, мне — в отпуск, к маме, в любую сторону Советского Союза… Прежде всего к: маме — я давно не видел мамы, это свинство забыть о ней совсем…
Я мог бы и раньше уехать — так и быть, с заездом в Южно-Сахалинск, чтобы потолковать в обкоме комсомола обо всем, что узнал и увидел. Но без Сони я уже не мог…
Хотелось бы повстречаться и с Машей Ростовцевой, чтобы вручить ей грамоту из рук в руки, для верности, для собственного успокоения.
Мы решили с Соней в последний раз пройтись на Матокутан. Уже начался октябрь, а пятого числа ожидали пароход. Но на острове в узких бухтах вода стала теплей, чем летом.
Соня вышла заспанная и невыспавшаяся. Она постоянно недосыпала — вероятно, из-за боязни пропустить что-нибудь интересное и значительное, что могло бы произойти в мире, пока она спит.
Как обычно, мы прошли к самой горловине бухты, куда доносился слабеющий шум океанского прибоя, где вода была позлей, и расположились на давно облюбованном дощатом щите.
Было парновато, душно: недавно отшумел очередной тропический циклон — наверное, последний, — им в этом году и счет уже потеряли.
Ерзая боками по шероховатым доскам, косились друг на друга — это был тот случай, когда без слов трудно, как-то неуверенно и неуютно. А говорить слова — боязно.
Я ждал, что Соня расскажет больше о себе, о жизни, которою жила свои двадцать два года, о родителях. Даже незначительные слова приобретали в ее произношении звон серебра и меди, до озноба меня волнуя.
Может, Соня поняла это, может, уже невмочь стало ей, но она сказала впервые «ты», впервые назвав меня уменьшительным именем:
— Видишь ли, Павлик… Мне очень хорошо было в Вильнюсе… не знаю почему, вообще хорошо. На производстве. В городе. Все знакомо, все были такие свои. А в семье мне было скверно, очень скверно. Мать моя умерла еще в годы войны, я немножко жила у теток — то у одной, то у другой… А папа там, на фронте, сошелся с одной женщиной… тоже военной. Лейтенант она медицинской службы. Вот эта женщина-лейтенант и стала моей второй матерью.
Я не нашла с ней контакта. Я, конечно, не была на войне, но это не моя вина, и если бы пришлось, я ведь тоже рукодельем не занималась бы, а взяла бы автомат… в общем чего там гадать?.. Я бы вела себя не хуже других. Но если она была на войне, это еще не повод, чтобы на меня кричать. Я не люблю, когда на меня кричат. Не то что я к этому крику не могу привыкнуть — я не люблю крика.
Я понимаю, что она женщина нервная, и ничего не говорю против. Понимаю, что фронт. Но я не могла позволить, чтобы на меня кричали по каждому пустяку. У нее нервы, но ведь и у меня не веревки! Так не лучше ли было уйти вообще? Уважая ее нервы, но уважая и себя…
Правда, перед этим я серьезно потолковала с отцом. Мне это надоело. Я сказала наконец: папа, давай поговорим, как коммунист с коммунистом…
Я живо к ней повернулся. Я был изумлен. Я переспросил :
— Ты коммунистка?
—- Да. А разве я тебе не говорила?
— Нет. Ты мне вообще ничего о себе не говорила.
— Ну уж, неправда. Я говорила про отца, еще что-то о техникуме… Ты слушаешь дальше?
— Конечно!
— Ну вот… С отцом в общем мы ни к какому конструктивному решению не пришли, я забрала свои манатки, чемоданчик, то, се — и была такова. Понимаешь, получилась такая ненормальная картина, что я жила в общежитии, а моя подруга у нас, у моих родителей, то есть как бы на квартире, что ли. Это же смешно!
Подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях.
Будьте в курсе последних книжных новинок, комментируйте, обсуждайте. Мы ждём Вас!
Похожие книги на "Съешьте сердце кита"
Книги похожие на "Съешьте сердце кита" читать онлайн или скачать бесплатно полные версии.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Отзывы о "Леонид Пасенюк - Съешьте сердце кита"
Отзывы читателей о книге "Съешьте сердце кита", комментарии и мнения людей о произведении.