Александр Алексеев - Воспоминания артиста императорских театров А.А. Алексеева
Скачивание начинается... Если скачивание не началось автоматически, пожалуйста нажмите на эту ссылку.
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
Описание книги "Воспоминания артиста императорских театров А.А. Алексеева"
Описание и краткое содержание "Воспоминания артиста императорских театров А.А. Алексеева" читать бесплатно онлайн.
— Вы бы надели ее!
— Я знаю, что мне с ней делать!
Видя, что юбиляр не в духе, барон поспешил ретироваться, а Самойлов так и не дотронулся до царского подарка. Бриллиантовый значок от публики он носил постоянно, этой же медали я никогда на нем не видывал…
Василий Васильевич вообще был груб и заносчив. Даже шутки и остроты его всегда отзывались дерзостью, глубоко оскорблявшей того, на кого они направлялись. Его манера обращения со всеми была важная и гордая, он постоянно держал себя неприступным и ни к кому из закулисных товарищей не питал особенной приязни: для него все одинаково были ничтожны и недостойны его внимания. Такое страшное самолюбие и такое громадное почтете к самому себе развила в нем чрезмерная похвала публики. Разумеется, не на всех так действуют успехи, но для таких, как Самойлов, эгоистичных и до болезненности самомнящих, они являются положительным злом, коверкающим нравы окружающей среды и разрушающим добрые товарищеские отношения целой корпорации…
Вот образцы острот Василия Васильевича.
Капельмейстер Александринского театра Виктор Матвеевич Кажинский в каком-то жарком разговоре с Самойловым сказал:
— Клянусь тебе честью!
— Чем ты мне клянешься? — насмешливо переспросил Василий Васильевич.
— Честью.
— Да разве у вас, поляков, есть честь?
Кажинский вспыхнул:
— Даже больше, больше чем следует есть: порасчесть, так на вас, русских, хватить…
— Как же честь у вас, по-польски, зовется?
— Гонор.
— Ну, вот тебе и доказательство. Гонор — слово латинское, самобытного же польского слова вы не имеете… «Честь» у вас чужая, а своей собственной нет…
Режиссер Куликов, выходя как-то с репетиции вместе с Самойловым, с которым одно время он был в сильно натянутых отношениях, обратил внимание на «собственный» экипаж, стоявший вместе с казенными каретами.
— Чей это?— обратился Николай Иванович к капельдинеру.
— Господина Самойлова, — ответил тот.
— Вот как! Лошадок завели! — иронически сквозь зубы процедил Куликов.
— Да-с, мой! — задорно отозвался Василий Васильевич, до слуха которого долетели слова режиссера. — А вам что за дело?
— Так, кстати… Как будто вам не к лицу в собственных экипажах разъезжать.
— Значит, так же как и вам не к лицу свободно разгуливать.
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что вам не к лицу ходить без кандалов.
Вскоре после своей отставки, Василий Васильевич встретился в клубе художников с актером N., который в некоторых ролях пытался заменить его, но, разумеется, безуспешно.
— Как живете? — спросил Самойлов.
— Грустим, — ответил N.
— Что так?
— Ваша отставка произвела на всех нас удручающее впечатление.
— Ну? Будто бы?
— Честное слово! Вся сцена по вас грустить…
— Ах, передайте сцене, что я тоже грущу за нее, потому что на ней остались вы!
Самойлов почему-то терпеть не мог литераторов. Один только недавно умерший Дм. Дм. Минаев пользовался его симпатией.
— Ну, этот еще ничего! — говорил про него Василий Васильевич. — Это человек большого ума и дарования, кроме того, я люблю его за хороший нрав, а остальные все ничтожные люди…
Когда его просили принять участие в вечере, устраиваемом в пользу «литературного фонда», он раскричался:
— Ни за что! Чтобы я стал участвовать для этих разбойников, — никогда!… Лучше и не просите, пальцем не пошевельну для литературных людишек… Видеть не могу я этих писак противных…
В силу чего Самойлов питал такую ненависть к представителям литературы, — решить довольно трудно. Во все время его сценической деятельности писатели были самыми искренними его поклонниками, газеты и журналы постоянно отзывались о нем с энтузиазмом, драматурги подлаживались под его тон и делали в своих пьесах угодные ему роли, — все это, по-видимому, должно было бы служить прочным фундаментом дружбы его с литераторами, между тем, он ненавидел их всей душой. Что бы это значило, для меня осталось тайной…
Часто упоминая в своих воспоминаниях имя своего учителя и товарища Петра Андреевича Каратыгина, я ничего не сказал о нем, как о человеке. Это был замечательный добряк, всеми любимый и уважаемый товарищ. Его все бесконечно любили и, вместе с тем, побаивались попасть ему «на зуб». Он стяжал себе славу незаурядного остряка и каламбуриста. Петр Андреевич был необычайно веселый и интересный собеседник; как бы ни было велико общество, но он всегда завладевал всеобщим вниманием и составлял центр. В нем заключалось несколько дарований: он был хороший актер, прекрасный водевилист (оригинальных и переводных пьес у него около сотни), не дурный стихотворец, искусный художник и превосходный преподаватель драматического искусства. Его бойкие экспромты и меткие эпиграммы памятны многим до сих пор.
Однажды на завтраке у генерала Челищева, когда подали заливного поросенка, Петр Андреевич сказал:
«Ты славно сделал милый мой,
Что в ранней юности скончался,
А то бы вырос ты большой
И той же-б участи дождался».
Молоденькая Асенкова, исполняя роль мальчика-полковника в водевиле «Полковник старых времен», на репетиции по ходу пьесы вынула из ножен саблю и сделала ею честь.
— Что вы делаете?— спросил ее Каратыгин.
— Честь отдаю.
— А что же у вас останется?
Как-то назначены были в один спектакль две пьесы. Одна у Полевого драма «Купец Иголкин», другая Каратыгина— водевиль
«Архивариус». По объявленному порядку спектакля сначала должен был идти «Иголкин», в котором одну из больших ролей играл актер Борецкий, опоздавший к семи часам, то есть к началу представления. Нужно было поднимать занавес, а действующего лица нет. Режиссер Куликов метался в отчаянии по сцене и не знал, кем заменить неисполнительного актера.
— Чего ты сокрушаешься? — спросил его Петр Андреевича
— Да как же, пять минут восьмого, а спектакля нельзя начинать.
— Будем раньше играть «Архивариуса»?
— Никак невозможно, по афише сначала «Иголкин».
— Пустяки! Публика не поймет…
— Как не поймет?
— Да так: при открытии занавеса я сшиваю бумаги иголкой, — зрители и подумают, что это и есть иносказательный Иголкин.
Трагедия графа А.К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного» долгое время держалась в репертуаре Александринского театра и давала хорошие сборы. Разумеется, успех ее следует приписать не артистическому исполнению, а литературности произведения, верной обрисовке жизни отдаленного от нас времени и далее аксессуарам, которые действительно были художественны и выдерживали строгий стиль эпохи Грозного.
Когда приезжал гастролировать в Петербург московский премьер Шумский и когда он сыграл Иоанна Грозного в трагедии графа Толстого, Петр Андреевич сказал:
— Не счастливится графу Алексею Константиновичу…
— А что?— кто-то спросил его.
— Да как же: в его произведены мы видели Павла Васильевича, Василия Васильевича и Сергея Васильевича, — намекнул он на Васильева, Самойлова и Шумского, исполнявших главную роль в трагедии, — а Ивана Васильевича (Грозного) не видали.
Репетировали какую-то отчаянно-скучную пьесу. К третьему действию должен был приехать Монахов, в ней участвующей, но подошло время репетиции третьего акта, а его нет, как нет.
— Не приехал?— спрашивает режиссер Воронов у капельдинера, заведующая «отвозом» и «привозом» артистов.
— Карета за ними послана.
— А возвратилась ли она?
— Должна давно здесь быть.
— Поди, узнай.
Возвращается капельдинер обратно и заявляет:
— Г. Монахов приехали.
— Да где же он?
— Не могу знать, но кучер говорить, что привез.
— Иди и ищи.
Обежал капельдинер все уборные — нет, заглянул в режиссерскую— тоже, ни в бутафорской, ни в костюмерной тоже его не было.
— Нигде не нашел.
— Делать нечего, господа, будем репетировать без него, — сказал режиссер, — а Ипполита Ивановича подвергнуть штрафу.
По окончании репетиции, все участвующее вышли к подъезду и стали рассаживаться по каретам. Вдруг кто-то испуганно вскрикивает.
— Что такое?
— Кто-то в карете спит.
Подошли, взглянули — Монахов. Разбудили[14].
— Что это вы, Ипполит Иванович?
— А уж разве приехали?
— Давно.
Петр Андреевич подошел к Монахову и сказал:
— Я не дивлюсь твоему безмятежному сну. Вероятно, ты в карете роль из новой пьесы учил?!
Как-то представляют Каратыгину провинциального актера, служившего когда-то, но не долго, на казенной сцене:'
— Вы, вероятно, его помните, как актера.
— О, да, я злопамятен, — ответил Петр Андреевич, сконфузив бедного актера, имевшего было намерение просить его содействия к поступлению вторично на сцену императорского театра.
Подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях.
Будьте в курсе последних книжных новинок, комментируйте, обсуждайте. Мы ждём Вас!
Похожие книги на "Воспоминания артиста императорских театров А.А. Алексеева"
Книги похожие на "Воспоминания артиста императорских театров А.А. Алексеева" читать онлайн или скачать бесплатно полные версии.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Отзывы о "Александр Алексеев - Воспоминания артиста императорских театров А.А. Алексеева"
Отзывы читателей о книге "Воспоминания артиста императорских театров А.А. Алексеева", комментарии и мнения людей о произведении.